Имя Святослава Афанасьева, не так давно ушедшего от нас самобытного московского художника, известно ограниченному кругу его близких друзей и знакомых, которые до сих пор были и остаются единственными ценителями и поклонниками его таланта. То, что работы Афанасьева до сих пор не предстали перед широкой зрительской аудиторией, - это, конечно, досадная, горькая и непростительная ошибка. Но теперь уже бесполезно искать ее причины, а гораздо важнее хотя бы отчасти исправить эту несправедливость. Предлагаемая здесь небольшая статья - первое публичное слово о Святославе Афанасьеве. В ней не будет исчерпывающего жизнеописания художника, равно как и подробного анализа его творчества, зато мы постараемся передать самое общее, и, хотелось бы надеется, верное впечатление от этого интересного и неожиданного феномена.
Итак, Святослав Вячеславович Афанасьев родился 4 мая 1938 года в Ташкенте в Семье заслуженного деятеля искусств Узбекской ССР, главного художника Театра оперы и балета имени А.Навои Вячеслава Александровича Афанасьева и артистки балета москвички Зои Алексеевны. В возрасте трех лет Святослав начинает рисовать и своими столь ранними успехами удивляет и радует родителей.
В 1947 году, после смерти отца, Святослав с матерью переезжают в Москву. Здесь он поначалу совмещает обучение в средней школе с занятиями в студии изобразительного искусства при Московском городском доме пионеров. Примерно через год после переезда Святослав поступает по конкурсу в среднюю художественную школу при Суриковском институте, где обучается до восьмого класса. В мае 1955 года ему, однако, пришлось оставить школу из-за тяжелого материального положения в семье и поступить на работу художником в цех диарамно-прикладного искусства Художественного фонда РСФСР.
Во время обучения Афанасьев постоянно участвовал в детских городских и всесоюзных художественных выставках, где почти всегда занимал призовые места. Так, в 1956 году на Международной детской выставке в Индии из числа представителей 57 стран мира он был удостоен второй премии. Затем, уже как сотрудник Фонда, в 1964 году за серию плакатов получил специальную грамоту и денежную премию от Союза художников и Художественного фонда РСФСР.
Но вскоре эта яркая канва успешной профессиональной карьеры Святослава Афанасьева прерывается. В 1966 году за мелкую кражу он был осужден сроком на один год лишения свободы. Однако после освобождения был прописан в Москве и даже поступил на работу в прежнюю художественную организацию. Но, тем не менее, начало "зонской" биографии Святослава было положено. В 1972 году он вторично осужден, теперь уже на четыре года лишения свободы. После освобождения он жил в поселке Санино Владимирской области, где работал на доке. Вскоре получил третью судимость. Лишь в 1983 году Святослав вновь переехал к матери в Москву, с которой и прожил почти до смерти (мать умерла немногим раньше него). С 1983 по 1990 год он работал монтером путей на Ярославской железной дороге.
Таковы внешние вехи биографии Афанасьева, которые повествуют о нем достаточно полно, но далеко не исчерпывающе. Прежде всего, необходимо сделать некоторые существенные пояснения. Святослав Афанасьев, несмотря на неоднократные "отсидки", не был диссидентом в узком значении этого слова. Скорее, в его поступках и поведении проявилась некая весьма распространенная тогда стихийная асоциальность с ее бессознательным уходом в непроходящее похмельное веселье и спонтанный компанейский дебош - эти верные и частые предтечи "зонской" романтики. Человек горячего "живописного" темперамента и быстрого, но добродушного импульса, Афанасьев, очевидно, не вписывался в удушающие рамки показного брежневского благополучия 70-х годов, за которым, однако, стояла угнетающая духовная реакция. Вспомним, что именно на конец 60-х - первую половину 70-х годов приходится время наиболее острой борьбы с художественным свободомыслием в СССР и возврата к жесткой цензуре. В этот период активно загоняется в подполье так называемая "вторая" (по сравнению с началом XX века) волна русского авангарда, проходят общественно-назидательные процессы по делу главных диссидентов страны - Даниэля, Синявского, Бродского. В среде интеллигенции начинается массовое бегство от неблагополучного социума, и одним из парадоксальных способов выпадения из общезначимого контекста можно считать и уход в "зону". Для Святослава Афанасьева его тюремные годы сыграли двоякую роль. С одной стороны, они стали концом его во многом удачной карьеры художника-оформителя - и это фактор отрицательный. С другой же стороны, именно во время второго заключения (с 1973 по 1976 год) была написана основная часть работ, придавшая ему лицо неповторимого художника, - и это, бесспорно, положительный момент. Конечно же, такие своеобразные обстоятельства творческого становления противоречат соображениям уютного житейского благоденствия. Но это скорее правило всеобщее, нежели отступление от нормы: настоящий русский талант редко расцветает на почве внешнего благополучия.
В итоге можно сказать, что Святослав Афанасьев волею судьбы создал особый жанр "тюремной миниатюры". Его очень небольшие живописные работы по размеру не превышают габаритов пачки любимых в то время сигарет "Прима" и выполнены в технике масла по проклеенной плотной бумаге. И здесь мы подходим к самому интересному, ибо вступаем в мир Святославовых миниатюр… Об этом мире не просто читать и рассуждать, так как почти невозможно отстроить в виде логически законченных словесных формул причудливую, искрящуюся, завораживающую стихию его неуемной живописной фантазии. В общепринятой дилемме между "учеными" и "неучеными" художниками Афанасьев скорее относится ко второй группе, так как по природе своей он мастер почти нерассуждающий, неконцептуальный. Его живопись предельно эмоциональна, темпераментна, горяча (даже когда речь идет о холодном колорите), очень чувственна и телесна, но вместе с тем изящна, тонка, нежна и возвышенно одухотворена.
Если мы наугад откроем альбом с его работами, перед нами окажутся то белый голубь, охраняющий драгоценную шапку Мономаха, то почти кустодиевская пышнотелая и розовогрудая русская красавица, то лунно-серебристые русалки под звездным небом или даже античная Леда с лебедем. Но чаще всего в миниатюрах Святослава мы сталкиваемся с пронзительным родным миром захолустной русской деревеньки с ее покосившейся от времени геометрикой бурых домишек, затерянных среди непролазных сугробов или глинистого бездорожья. И здесь нужно сразу оговориться: живописные мотивы Святослава Афанасьева крайне редко имеют непосредственное отношение к реальности. Как правило, это искрящаяся, игристая, как вино, фантазия. Его "деревеньки" населены причудливыми, разноцветными, подчас крылатыми сивками-бурками, пляшущими или грустящими скоморохами, важно плывущими лебедями. Пролетающими над маковками церквей сиринами, прогуливающимися бабами, поющими гармонистами или степенно вышагивающими медведями, скачущими коромыслами, ведрами и горшками, летающими подсвечниками и т.д. и т.п. Этот причудливый, сказочный, иронично-веселый и забавно-грустный мир пряничной, лубочной Руси соотносим с реальностью только лишь, пожалуй, своей абсурдной алогичностью и безграничной парадоксальностью. Что же касается "живой" провинциальной отечественной действительности, вращающейся по преимуществу вокруг питейных заведений и убогих продовольственных магазинов, то она выходит у Афанасьева на поверхность лишь в сравнительно немногих вещах, которые также в ряду прочих миниатюр сразу же приобретают все тот же фольклорный, анекдотично-лубочный оттенок.
Но наряду с уже названными персонажами и мотивами у Афанасьева есть еще одна особая тема - это живопись религиозная. Чаще всего он обращается к образу Святой Троицы или Богоматери с младенцем типа "Умиление", первым и наиболее ярким образцом которой на Руси стала, как известно, привезенная из Константинополя икона "Богоматерь Владимирская". Однако религиозные миниатюры Святослава не иконы в строгом смысле этого понятия. Они слишком личностны, индивидуальны, но не в том плане, что служат портретами конкретных моделей. Скорее они - образ смятенной, кающейся души самого художника и один из многих, нелегких путей его очищения. Это, по сути, особая "красочная" молитва-мольба Святослава о прощении, обращенная и к Богу, и к Деве Марии, и даже к своей родной матери (не случайны, видимо, ее портретные черты во многих изображениях), к которой он относился чисто по-русски: бесконечно огорчал и безмерно любил. Божественные персонажи Афанасьева нередко запросто покидают пределы собственного замкнутого возвышенного мира и то осеняют своим присутствием уснувшую среди снегов деревню, то составляют компанию уединившемуся за околицей гармонисту, то пролетают над деревенской свадебной процессией. Нечто чистое, крылатое, заоблачно-высокое и безгрешное соседствуют в картинках Афанасьева с незатейливой, пьяно-балагурной повседневностью почти так же, как в натуре самого Святослава тесно уживались загульный пропойца-грешник и глубоко религиозный православный смиренник, иной раз по несколько месяцев, а то и по году проводящий в посте и покаянии.
Наконец, говоря о творчестве художника, невозможно обойти молчанием и саму живописную ткань его произведений. И здесь не потребуется слишком много слов, чтобы понять, что живопись Святослава Афанасьева почти запредельно хороша. Его работы можно без устали разглядывать часами, как будто в вакуум мироздания, бесконечно погружаясь в драгоценную вязкую плазму его красок. Святослав пишет то жидко, то пастозно, то прозрачным акварельным пятном, то плотными рельефными мазками. Его виртуозная кисть то небрежно-раскованно порхает над изображением, то, наоборот, старательно и кропотливо сплетает тончайшую паутину бисерных касаний. Святослав - безупречный колорист: в сложнейших красочных сочетаниях он никогда не допускает цветовой фальши и дисгармонии. Он подчас примитивен и нарочито лубочен в своих построениях, но не стоит обманываться на этот счет. Перед нами та самая кажущаяся простота и наивность, за которой стоит хорошая школа, большое мастерство и волею Божьей сильный талант. Всячески подчеркивая уникальность и самобытность Святослава, не следует, однако, думать, что Афанасьев абсолютно выпадал из современного ему художественного контекста. Разумеется, с официальным брежневским, так называемым "манежным" искусством (выставки в Манеже) он не имел ничего общего, но вот переклички с некоторыми "семидесятниками" найти можно. Например, такая важная черта их искусства, как постоянное обращение к народному творчеству и примитивизму начала XX века, вполне справедлива как для настоящих "китов" 1970-х годов - Татьяны Назаренко или Оскара Рабина, так и для живописи Афанасьева. Но если на уровне сюжетном подобные аналогии еще прослеживаются, то живописная авторская манера Святослава гораздо более обособлена, что опять же может рассматриваться как примета эпохи, ибо то было время маленьких индивидуальных стилей.
Но помимо горизонтальных параллелей в пределах временного среза есть еще параллели и вертикальные. Афанасьева иногда называли "русским Шагалом", и с этим легко согласиться, стоит лишь взглянуть на такие вещи замечательного витебского мастера, как "Я и деревня" (1911), "Музыкант" (1912-1913), "Женщина с коромыслом"(1914) и другие. И, тем не менее, хотя Святослав Афанасьев обнаруживает близкое знакомство с творчеством этого великого художника XX века, но все же прямого заимствования здесь нет. Перед нами скорее сложная и интересная, глубоко личностная интерпретация шагаловского образного комплекса, основанная на особой интимизации и сложнейшей нюансировки сходных мотивов.
В итоге Святослав Афанасьев как живописец очень цельный и вместе с тем многоплановый, хотя мы и не можем говорить о его сколько-нибудь заметной творческой эволюции. И дело здесь не столько в предельно спрессованном времени его реальной работы, сколько в самом художественном принципе, построенном на изначальной бесконечно варьируемой самоцитатности и самоповторе. Но и это тоже одна из примет отечественного искусства 1970-х годов, вполне закономерно отмечающая и произведения Афанасьева. Святослав Афанасьев скончался 6 августа 1993 года, но до сих пор очень трудно поверить в то, что его больше нет, что он уже никогда не нагрянет в гости со своей резкой, угловатой манерой общения, не "стрельнет" "до лучших времен" на водку и вслед за тем не об'яснится в искренней и безнадежной любви… Но, воздавая должное светлой памяти ушедшего от нас мастера, остается только поприветствовать новое рождение его искусства и пожелать ему долгого и счастливого пути!